При этом двигался он, казалось, с легкостью. Я так оцепенел от этого зрелища, что, лишь когда он поравнялся с моей дверью, нашел в себе силы шагнуть вперед и спросить, не нужна ли ему моя помощь. Реакция была неописуема. Он разом выпрямился, прорычал мне в лицо чудовищное ругательство, метнулся мимо меня и ринулся вниз по лестнице. Я прождал не меньше часа, но он все не шел. Видимо, он вернулся к себе в комнату уже на рассвете.

- Ну, Уотсон, что вы на это скажете? - спросил Холмс с видом патолога, описавшего редкий в его практике случай.

- Люмбаго, скорей всего. Я знал больного, который во время жестокого приступа был вынужден передвигаться точно так же, причем нетрудно представить себе, как это должно действовать на нервы.

- Превосходно, Уотсон! С вами всегда стоишь обеими ногами на земле. И все-таки едва ли можно допустить, что это люмбаго: ведь он тут же смог распрямиться.

- Со здоровьем у него как нельзя лучше, - сказал Беннет. - Не помню, чтобы за эти годы он когда-нибудь лучше себя чувствовал. Вот, мистер Холмс, таковы факты. Это не тот случай, чтобы можно было обратиться в полицию, а между тем мы буквально ума не приложим, как нам быть; мы чувствуем, что на нас надвигается какая-то неведомая беда. Эдит - я хочу сказать, мисс Пресбери считает, как и я, что сидеть сложа руки и ждать больше невозможно.

- Случай, безусловно, прелюбопытный и заслуживающий внимания. Ваше мнение, Уотсон?

- Как врач могу сказать, что это, судя по всему, случай для психиатра, отозвался я. - Бурное увлечение повлияло на мозговую деятельность старого профессора. Поездку за границу он совершил в надежде исцелиться от своей страсти. Письма же и шкатулка, возможно, имеют отношение к личным делам совершенно иного характера - скажем, получению долговой расписки или покупке акций, которые и хранятся в шкатулке.